К музыке, исполняемой группой «Архангельск», приложим термин «полистилистика». Для нее характерно свободное использование различных творческих манер, порою их сплав, но чаще — контрастное сопоставление, конфронтация жанров, рождающие новое качество. Элементами многообразной звуковой панорамы может быть легко узнаваемый джаз — бибоп или авангард (любимые музыканты Резицкого Энтони Брэкстон и Владимир Чекасин); современная симфоническая или камерная музыка от импрессионистской до постсериальной; электронная музыка; латиноамериканские или африканские ритмы; русская песенность (музыканты сотрудничают с исполнителями Северного русского народного хора, с фольклорным ансамблем Д. Покровского, внимательно вслушиваются в народные напевы); наконец, современная поп- и рок-музыка.
Итак — джаз, симфоническая и камерная музыка, фольклор, эстрада. Соотношение этих составных частей внутри каждой пьесы может быть разным. Вот, например, пьеса «Нувориш». Музыка поначалу кажется странной, а чем-то автоматичной, словно просчитанной на ЭВМ. Два ударника (братья Олег и Николай Юдановы) создают причудливую атмосферу звонов, стуков, щелчков и шорохов. Нервное, сухое соло гитариста Федора Багрецова. Пианист Владимир Туров играет на вибрафоне, а его холодно-стеклянным звукам аккомпанирует Резицкий, отложивший саксофон и севший к роялю. Гротескность музыки роднит ее с «механическими» эпизодами у раннего Прокофьева, Стравинского и Бартока. Постепенно механизмы начинают как бы заикаться, путаться — заводная кукла испортилась...
Если в «Нуворише» музыка, в общем, типично европейская, то в «Пилигриме» преобладают восточные элементы, ощутимы влияния индийской, арабской, отчасти узбекской музыки и инструментария. Первая — собранная, спрессованная во времени, вторая — неторопливо развертывающаяся, тягучая, это какое-то бесконечное шествие, и в нем — Пилигрим, этот вечный спутник Вселенной, человеческий разум среди таинственной стихии.
Композиция на тему русской песни «На горушке-горё» с маршем в финале — тип другой, часто используемой «Архангельском» джазовой пьесы, с внутренней многочастностью.
...Музыка врывается активно. Сила, мощь, тяжеловесная, неодухотворенная материальность. Но вот инструменты, один за другим, выходят из игры. Постепенно все рассеивается и умолкает. И тогда начинает звучать рояль. Призрачные аккорды, оцепенелость, отрешенность. Ударные едва-едва «подсвечивают» рисунок рояля. Появляется звуковая «точка» саксофона, она растет, ширится, это как будто уже и не инструмент, а человеческий голос, поющий без слов. Ему на смену приходит свирель, пронзительная жалейка с удалой русской мелодией, с веселыми плясовыми наигрышами. Сплетаются узоры, жар танца все горячей. Обрывки пассажей вращаются словно в фантастическом калейдоскопе — то появляются, то исчезают. А издалека приближается дробь барабанщика. Марш. Он звучит по-разному: то озорно, то угрожающе и подавляюще, но в итоге слышится в нем что-то молодое, энергичное, здоровое телом и духом.

 

Не будем торопиться называть этих музыкантов чудаками. Серьезные, интеллигентные молодые люди, потомки поморов, они даже внешним видом обращают на себя внимание: высокие, стройные, светлоглазые, светловолосые, бородатые. Терпеливые, упорные. Они оттуда, где земли просторны, а жизнь течет неторопливо, как воды Северной Двины. И в их музыке ощущается неспешность северной жизни, ее полноводье, угадывается цвет и запах земли, таинственных скал и грозного моря. Угадываются характеры людей.