Я убежден: джаз, как и фольклор, выполняет в наши дни охранительную функцию — в том смысле, что он позволяет прикоснуться к музыке в ее почти стихийном проявлении, возвращая нас к природным, вечным ее началам. В основе этих двух миров, фольклора и джаза, лежит, говоря условно, «натуральный» музыкальный продукт. Фольклор и джаз не нуждаются в дополнительных эстетических подпорках, они не могут быть рождены на основе какой либо теории или концепции. Оба вида музыки сближает также их общий специфический признак: искусство импровизации. Именно способность к импровизации отличает народного певца и джазового музыканта от музыканта академического плана. Из этого, конечно, не следует, что одни лучше, а другие хуже. Таланты музыкантов могут быть равновелики, но их проявление в творчестве — изначально различно.
Фольклор способен оказать (и уже оказывает) на джаз самое благотворное воздействие. Примеров тому много в джазовом творчестве и у нас и на Западе. Вместе с тем фольклор никак не может подменить собственно творческие усилия музыканта. Глубоко ошибаются те авторы, которые полагают, что уже само обращение к народной музыке гарантирует их произведениям успех. Да, народная песня способна по-новому раскрыться в контексте авторской музыки, джазовой и неджазовой. И тот же самый напев, если к нему отнестись формально, бездумно, утеряет свое естество; дух народной музыки отлетит, останется одна оболочка.
Вводя в сочинения фольклорный материал, я всегда спрашиваю себя: вправе ли я «обрабатывать» шедевр, который создавался веками? В народной песне правдив и выверен каждый звук, интонация, штрих. Надо понять все это, пропустить сквозь призму авторского «я».
 
Расстояние от фольклорного образца до «своего слова» в музыке особенно ответственно: на этом отрезке рождается композитор, становясь личностью в искусстве. Связь с народной музыкой в данном случае органична и не сводится к цитированию фольклорного материала.
Джаз издавна увлекает меня. Слушая игру выдающегося джазового солиста или ансамбля, я испытываю почти физическое наслаждение. Я воспринимаю джаз как активный, захватывающий вид творчества, как прекрасную школу для музыканта. Джазом, в основном, занимаются энтузиасты, настоящие фанатики. Иначе и нельзя: джаз требует от исполнителя абсолютной самоотдачи, безупречной профессиональной подготовки. Тут и совершенное владение инструментом, тонкость и точность интонирования, ансамблевая культура, чувство стиля. Джаз движется вперед искусством больших мастеров, неизбежно отсеивая из своей среды людей случайных, неталантливых. Если в хоре или симфоническом оркестре посредственный музыкант может порой спрятаться за спинами коллег, скрыть свое профессиональное неумение в общей массе исполнителей, то в джазе у него это не получится. Стоит исполнителю хотя бы на мгновение выпасть из совместной игры — по интонации, по звучанию или ритму,— музыка тотчас развалится, перестанет быть джазом. Это не трюизм — настоящий джаз надо уметь играть. Совсем как в цирке: артист, не умеющий танцевать на натянутой проволоке, никогда не рискнет выйти на манеж.
В джазе есть своя тайна. Магическая импульсивность музыки влечет нас, и мы внимаем джазу зачарованно, с детским простодушием.
Не случаен тот факт, что публика во всем мире недоверчиво отнеслась к крайностям новейшего джазового «авангарда». Публика не захотела расстаться с джазовой классикой, которую она безыскусно и искренно любит. Объяснить это просто: музыка должна оставаться музыкой во всех проявлениях, в любом жанре и стиле, в том числе и в самом смелом эксперименте. Когда же этого нет, когда музыку начинают подавлять энергичные и честолюбивые индивидуумы — музыка умолкает, ее место занимает претенциозность. Знакомясь с трюками людей, наивно полагающих, что музыку можно «изобрести», вычислить, я остаюсь холоден, и с нетерпением жду другого концерта, где джаз явится мне во всей своей силе и красоте.
Мои симпатии в джазе соотнесены с моим композиторским творчеством. Я испытываю особый интерес к биг-бэндам с их мощной, динамичной игрой, красочной звуковой палитрой. Люблю оркестры Каунта Бейси, Дюка Эллингтона, Стена Кентона, из советских — Олега Лундстрема, Вадима Людви-ковского, Гунара Розенберга. Среди малых составов высоко ценю ансамбли Н. Левиновского, Г. Лукьянова, В. Ганелина, группу «Арсенал» А. Козлова. Встречи с нашими замечательными музыкантами, настоящими подвижниками джаза, памятны и поучительны для меня.
 
Одно из ярких впечатлений последних лет — концерт джазовой музыки в Гамбурге, на котором мне довелось побывать. Выступали Оскар Питерсон с несколькими составами (от квартета до нонета) и оркестр Каунта Бейси. Это был праздник джаза! Такое не забывается. И мне думалось: все будет меняться, жизнь и музыка, но художественные ценности, созданные в джазе, будут жить и будут любимы во все времена.
Влияние джаза на мою музыку я бы назвал косвенным, опосредствованным. В ряде сочинений (Концерт для оркестра, балет «Помните!», оркестровые пьесы) я свободно трактовал принципы джаза, использовал отдельные его технические приемы. Некоторых музыкантов удивлял мой устойчивый интерес к джазу; они полагали, что композитору, пишущему симфонии, концерты, балеты, не пристало подобное «легкомыслие». Что ж, суждения эти не новы. Более полувека назад Равель так отвечал критикам, упрекавшим его за использование элементов блюза в Скрипичной сонате: «Неразумно проходить мимо достижений в смежных жанрах единого мира музыки».