Рубеж, разделяющий людей (не только музыкантов) по их отношению к джазу, предельно прост: они либо чувствуют его, либо нет. Либо восторг, упоение, безоглядное отдание себя во власть джаза, либо абсолютная глухота к нему, неспособность на него отозваться. Третьего не дано. Навязать это чувство нельзя, учить ему — бесполезно. Тут изначальное что-то заложено, природное.
Я знал больших музыкантов, чья эрудиция казалась мне всеобъемлющей. Прослушав джазовое сочинение, они могли профессионально точно объяснить его форму, тематизм, гармонию, полифонию и т. д. Однако никакой радости от самой музыки они при этом не испытывали. Джаз оставался для них ничего не выражающим набором звуков.
Но я встречал и нечто противоположное. Джазовый музыкант с весьма скромным эстетическим кругозором мог творить на сцене чудеса. Даже если и слышался ему вослед ревнивый кулуарный шепоток («самоучка!»), восторженной публике было безразлично, есть у этого музыканта консерваторский диплом или нет. Публика признавала в нем мастера, настоящего артиста, который увлекал ее, заражал ни с чем не сравнимым «чувством джаза».
Это чувство проявляется рано, где-то в возрасте 10—11 лет, и, как правило, остается в человеке на всю жизнь, направляя его вкусы, симпатии и антипатии в музыке.
Мой «роман» с джазом тоже имеет свою историю. Думаю, что если бы в жизни моей не было встречи с джазом и я не полюбил его с детства — я, наверное, не стал бы музыкантом. Во всяком случае судьба моя сложилась бы иначе.
 
Как и многие мои сверстники, я впервые услышал джаз в фильме «Серенада солнечной долины», где был заснят знаменитый в 40-х годах оркестр Глена Миллера. Нас, школьников, да и старших по возрасту людей, буквально околдовала музыка, звучавшая в этом фильме. Мы смотрели его по многу раз, упивались пленительными джазовыми звучаниями. Помню, как был я счастлив, когда мне удалось выменять за дюжину пластинок одну-единствен-ную, на которой пианист Александр Цфасман играл фантазию на темы из «Серенады солнечной долины». Пластинка была заигранная, треснутая, но все равно радость моя не имела границ! Сейчас это кажется наивным, однако так оно было в то далекое время...
Мое нынешнее знание джаза, как и мои пристрастия, вероятно, субъективны, избирательны. Но иначе и быть не может. Я сужу о джазе прежде всего сквозь призму той музыки, которую слышал и пережил, которая научила меня чему-то. В свое время я был увлечен оркестром Стена Кентона, мне импонировали его высокая композиторская техника, масштабность и совершенство формы — качества, редкие в традиционном джазе. Восторгался я и композициями Гила Эванса, предназначенными часто для трубача Майлса Девиса. Мои познания расширились и после знакомства с оркестром Теда Джонса и Мела Люиса. Много ценного я почерпнул в искусстве знаменитого «Модерн джаз-квартета» и французского вокального ансамбля «Свингл Сингерс» — их я слышал на фестивале в Праге. Надолго останутся в моей памяти встреча с прославленным джазовым пианистом Оскаром Питерсо-ном, на концерте которого в Дюссельдорфе мне довелось присутствовать, а также концерт с участием Рея Чарльза и Лайонела Хэмптона.
Наконец, я услышал оркестр Дюка Эллингтона во время его гастролей в нашей стране. Я испытал настоящее потрясение — мне явился джаз в высшем проявлении, зажигательный, одухотворенный, мудрый! Радость моя, как музыканта, была ничуть не меньше, чем при знакомстве с симфонией Д. Шостаковича или «Весной священной» И. Стравинского.

Называя имена выдающихся мастеров современного джаза, я вместе с тем сознаю, что мои «джазовые университеты» были бы неполными без того огромного опыта, который за минувшие десятилетия накоплен в советском джазе. Мы признательны таким подвижникам, как Вадим Людвиков-ский и Юрий Саульский. Их деятельность, особенно в период 50—60-х годов, была очень важной: они подняли на новый уровень джазовое творчество и исполнительство, под их крылом выросла плеяда талантливых молодых музыкантов, многие из которых ныне находятся на передовых рубежах отечественного джаза.
В 70—80-х годах выдвинулись новые артистические личности, предстали новые творческие явления. Не все из них знакомы мне, но то, что довелось услышать за последнее время (например, трио Вячеслава Ганелина), внушает надежды. Советский джаз развивается вширь и вглубь. Мне приятно отметить, что среди музыкантов, представляющих нашу страну на джазовых форумах, есть и замечательный грузинский контрабасист Тамаз Курашвили.
Я работаю главным образом в симфоническом жанре, пишу также музыку для театра и кино. Оглядываясь на свои сочинения, скажу, что нет у меня работ, будь то симфония или песня, в которых — скорее всего подсознательно — не сказалось бы мое «чувство джаза». Конечно, это не «чистый» джаз со всеми его характерными свойствами, а скорее образ джаза, преломившийся в моем композиторском сознании.

Нет ничего странного в том, что элементы джаза и, шире, его эстетика проявляются в произведениях, не имеющих к джазу прямого отношения. Постоянно испытывая влияние различных видов музыки, джаз, в свою очередь, также воздействовал на них. Тут срабатывала, если так можно выразиться, обратная связь. Сегодня звучания джаза можно услышать в симфонии, балете, инструментальном концерте. Это уже никого не удивляет. Это — одна из примет музыки наших дней.